Я его дописал! Самый большой мой рассказ и самый сложный для меня.

Я его дописал! Самый большой мой рассказ и самый сложный для меня.
Все персонажи реальные, события... скажем так - они были.

PS на сайте положил с картинками

***

СОБИНКА, ИЮЛЬ

Запах морга ни с чем не спутаешь... Формалин, спирт и что-то ещё, раздражающее нос и аппетит, для чего и названия-то нет. Привыкаешь за одну смену, а потом каждый раз удивляешься, что привык к такому.
Дима стоял у открытого окна и смотрел на улицу. Мимо окна к воротам в ограде больницы шла пара, женщина с мужчиной средних лет. Шли медленно. Женщина покачивалась, как пьяная, исступленно прижимая к груди спелёнатого младенца в полосатом одеялке, и тихо подвывала: - Танюшааа... доченькааа... да как же... Ой, гореее!

Мужчина тяжело молчал, неотрывно смотря на розовое личико ребенка. У ворот он обхватил женщину широкой рукой и сдавленно сказал:
- полно, мать, хватит... замочишь её слезами-то. Ты слышь, силы побереги. Танька бы, это, не похвалила... Воспитаем, слышь? Да не рви ты так сердце, родная! Вытянем...

Они вышли за ворота. Недалеко хлопнула дверь машины, зарокотал двигатель, а потом июльский душный вечер разрезал удаляющийся детский плач.
Дима постоял ещё немного и отошёл от окна. Это случилось в июле, на вторую неделю практики.

1.
Городок оказался милый, но ничего особенного... такая позднесоветская русская глубинка. Из достопримечательностей только ткацкая фабрика да пивзавод, вокруг которого роились местные мужики. Мужики были странные - мелкие, хлипкие, кривоногие... зачуханные какие-то. Пару раз встречались настоящие русские богатыри, но вот посередине был полный провал. Женщины, наоборот, все как на подбор - рослые, фигуристые, русоволосые. На москвичей смотрели оценивающе, с томным интересом.

Поселили ребят с комфортом, в общежитии нового корпуса ткацкой фабрики. Здоровенная комната на четверых на первом этаже с отдельным входом, свой туалет с раковиной - Гранд Отель, да и только! Администраторша, выдавая ключи от комнаты, сказала вполголоса: "Вы с девушками нашими не особо... бедовые они, как бы не случилось чего". Была в ее голосе искренняя, почти материнская тревога.
До больницы было пять долгих остановок на семнадцатом автобусе. Покрытая горячей пылью избитая дорога вилась вдоль речки с пологими песчаными берегами.
Места в округе были красивейшие, далекие холмы тонули в зеленой дымке, по берегам тянулись бескрайние дубовые рощи... Настоящая пастораль, Дима раньше такого не видел.

Больница оказалась на удивление свежеотремонтированной - и шестиэтажный основной корпус, и хозблок с подстанцией неотложки. Только морг стоял отдельно, у самой ограды. Это было одноэтажное приземистое здание, самое старое из всех. Ребята на него особого внимания не обращали - ну морг и морг, мало ли их видели на картинках.
Двор густо зарос сиренью и одичавшими розами, но дорожки исправно посыпали гравием. К полудню старый асфальт и гравий так раскалялись на июльском солнце, что жар тяжелыми волнами поднимался вверх, отражаясь от колеблющихся стен.

Практика после четвертого курса планировалась долгой, почти на два месяца. Первую неделю местные доктора смотрели на ребят свысока, как на ручных питомцев... переложили на студенческие плечи сбор анамнеза, оформление историй болезни, ну и разное по мелочи: сгоняй в администрацию, принеси из лаборатории. Однажды Диме велели отнести мочу на анализ, он осторожно нёс её по всему отделению в открытой баночке и думал - да вашу ж мать, четыре года учёбы!.. Медсестры тоже не отставали, и если молодые имели на непуганых московских докторов сугубо сексуально-матримониальные планы, то матерые тетки сурово учили жизни в стиле "молчи, говно, я воевал!". Потом терпение лопнуло, московские студенты пару раз показали местным коллегам столичные зубы, и пошло по-другому... притерлись.

Сразу прибавилось серьезной, настоящей работы - ребят стали брать ассистентами на операции, выдали на растерзание по палате и поставили в график дежурств. А когда предложили на выбор трехдневную практику в местной лаборатории или патанатомии, Дима сразу же ухватился за второе, решив, что мёртвые спокойнее живых... Ошибался, ох ошибался.

2.
Вторая неделя выдалась тяжелой, особенно с голодухи. Столовая была только в общаге, по утрам там наличествовал хрустящий капустный салат, пирожки с той же капустой да жидкий чай из котла... Все это было вкусно, стоило копейки, но насытиться таким силосом молодому организму было решительно невозможно... Весь день жили со сверлящей мыслью - где бы чего пожрать.
С утра трудись в терапии, после обеда у Димы по плану стояло знакомство с моргом и экскурс в практическую патанатомию. Палата досталась женская, спокойная, да и июльская жара распугивала пациентов. Пара гипертонических теток средних лет, которых конкретно припекло, и баба Аня.

Маленькая, высохшая старушка хорошо за семьдесят, пергаментная и сморщенная, как печеное яблочко. Глаза у нее были светло-голубые, почти белые... Маленькие, глубоко посаженные, беспокойные. На смуглом лице блуждала скупая улыбка, периодически обнажавшая превосходные зубы, но главным чудом были волосы. Густой водопад черных, как вороново крыло, тяжелых с проседью волос падал до колен.
Соседки по палате по секрету сказали Диме, что волосы и зубы - это у них семейное, все бабы в роду жили и помирали с такими.
Привезли её с непонятным сердечным приступом, совсем без сил. Муж принес на руках, здоровенный лысоватый мужик на добрых тридцать лет моложе. Несмотря на богатырский рост и солидное пузо, был он какой-то пугливый, неловкий и угловатый, как оживший манекен. Приходил рано утром и молча сидел в холле, сложив широченные ладони на косолапых коленях. Баба Аня звала его надрывным шепотком:
- Слыышь! Чё сел-то? воды подай, жарко!..
Мужик послушно шел в пищеблок за водой.
Аня отпивала глоток и начинала заново:
- от дурнЯ так дурнЯ! Ты б кипятку еще принес, теплая ж! Протягивала сухой кулачок, щипала его за живот. Мужик ойкал, испуганно смотрел на жену, несмело улыбался и шел обратно.
Дима спросил - зачем она так его гоняет? Фыркнула - да что с него взять... как телок, хошь корми, хошь под нож. Мужики, они пустые, толку с них никакого, воды и то не подаст как надо... дурнЯ! И беззвучно ехидно хихикала, как горох сыпала.

Из дома муж принес ей несколько мешочков с сушеными травами и листьями. Она постоянно заваривала их кипятком в старой железной кружке, пила по глоточку, осторожно смотря на соседок и бормоча себе под нос... Шептала Диме:
- Этим не надо, не про их честь... Под себя собирала, да вон дурнЯ попоить. Матушкин сбор, сама хожу в дальний лес, сама сушу - на солнышке, и в подполе, а что и на угольях... Ты, милый, не смотри, я стара, а ум не потеряла... много что знаю о траве да воде, а вот себя не могу лечить - уходят силы... ноги не ходют, да в груди сжимат...
Пальцы её без остановки сплетали и расплетали странные узловатые фигурки из волос.
- А что ж ты один, милый? А где девушки ваши? Из самой Москвы, да без девок приехали - непорядок, ох... окрутят вас наши молодухи, ох окрутят... И опять хихикала, рассказывая без умолку какие-то нескончаемые прибаутки да истории без начала и смысла. Соседки по палате опасливо сторонились ее, отвечали односложно и сами первыми не заговаривали.

Каждый раз, когда Дима подходил к ее кровати, она тянула к нему руку, влажную и холодную, несмотря на жару, норовила ухватить за палец или погладить ладонь. Первый раз он всё-таки дал взять себя за мизинец. Баба Аня держала его ровно столько, сколько ей было нужно, смотрела куда-то мимо лица, как смотрят на что-то за спиной, беззвучно шепча. Потом отпустила и оскалилась. Дима почти выбежал в коридор и долго стоял у окна, не понимая, почему у него вдруг стало так сухо и противно во рту.
Вроде жалко было её немощь... но как-то гадко, как смотреть на раздавленную лягушку. После он всякий раз искал повод не задерживаться, быстро уходил. Баба Аня бормотала ему вслед, как будто вода журчала.

Диагнозы и фантазии
Подпишись: TG / dif0565
Бот автоподписи